Воспоминания детей и знакомых толстого

И.Л. Толстой. Мои воспоминания

Свои воспоминания о войне Толстой позже опишет во многих своих произведениях. . жизни у них родилось 13 детей (пятеро умерли в раннем возрасте). . Лев Николаевич Толстой среди родных и знакомых. Толстой Л.Н. Воспоминания // Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 тт. Мы, дети, с учителем возвращались с прогулки и подле гумна встретили .. Рассказываю я про то, что жена знакомого изменила мужу, и говорю, что муж . на террасе, выходящей в сад, за питьем кофе и курением. Приезжали знакомые из Тулы, приходили деревенские дети, чтобы играть под руководством.

Жалуется она на бессонницу, на березу: По летам приезжал к нам брат мама, Степа, учившийся в то время в училище правоведения. Осенью он с отцом и с нами ездил на охоту с борзыми, и за это Агафья Михайловна его любила.

Весной у Степы были экзамены. Агафья Михайловна это знала и с волнением ждала известий, выдержит он или. Раз она зажгла перед образом свечку и стала молиться о Степиных экзаменах.

В это время она вспомнила, что борзые у нее вырвались и что их до сих пор нет дома. Батюшка, Николай-угодник, пускай моя свечка горит, чтоб собаки скорей вернулись, а за Степана Андреевича я другую куплю.

Только я это подумала, слышу, в сенцах собаки ошейниками гремят, пришли, слава Богу.

Реферат на тему "Толстой и дети" | Социальная сеть работников образования

Вот что значит молитва". Другой любимец Агафьи Михайловны был частый наш гость, молодой человек Миша Стахович. Пятого февраля, в свои именины, Агафья Михайловна получила от Стаховича поздравительную телеграмму. Ее принес нарочный с Козловки. Когда об этом узнал папа, он, шутя, сказал Агафье Михайловне: Его ангелы на крылушках несли, а не пер Эта единственная в году телеграмма, адресованная на псарню, по тому счастью, которое она доставила Агафье Михайловне, конечно, была много важнее разных извещений о бале, даваемом в Москве в честь дочери еврейского банкира, или о приезде в Ясную Ольги Андреевны Голохвастовой.

Когда Алексей Степанович умирал, он лежал больной совсем один в своей комнате, и Агафья Михайловна подолгу сиживала у него, ухаживала за ним и занимала его разговорами. Он болел долго, кажется, раком желудка. Его жена, "Дуняша, мама пришла за делом", умерла на несколько лет раньше. Вот в один из длинных зимних вечеров, когда Алексей Степанович лежал, а Агафья Михайловна сидела у него и поила его чаем, они разговорились о смерти и условились, что тот из них, кто будет умирать раньше, расскажет другому, хорошо ли умирать.

Когда Алексей Степанович ослабел совсем и когда стало ясно, что смерть близка, Агафья Михайловна не забыла об этом разговоре и спросила его, хорошо ли ему? Она любила про это вспоминать, и я этот рассказ слышал и от нее, и от отца. Он всегда страшно чутко прислушивался к смерти и, где мог, ловил мельчайшие подробности того, что переживают умирающие.

В его душе этот рассказ связывался с памятью его старшего брата Дмитрия, с которым он условился, что тот из них, кто раньше умрет, после смерти придет и расскажет, как он живет "там".

воспоминания детей и знакомых толстого

Но Дмитрий Николаевич умер на пятьдесят лет раньше отца и не приходил к нему ни разу. Агафья Михайловна любила не одних только собак У нее была мышь, которая приходила к ней, когда она пила чай, и подбирала со стола хлебные крошки.

Раз мы, дети, сами набрали земляники, собрали в складчину шестнадцать копеек на фунт сахару и сварили Агафье Михайловне баночку варенья. Она была очень довольна и благодарила. Я его вынула, вымыла теплой водой, насилу отмыла, и пустила опять на стол. Агафья Михайловна умерла в начале девяностых годов. Тогда охотничьих собак в Ясной уже не было, но около нее ютились какие-то дворняжки, которых она оберегала и кормила до последних своих дней.

Я помню яснополянский дом еще в том виде, в каком он был в первые годы после женитьбы отца. В году, когда мне было пять лет, к нашему дому начали пристраивать залу и кабинет. Я помню, как работали каменщики, помню, как при закладке дома положили под угол жестяную коробочку с серебряными деньгами, как пробивали в старом доме двери, и особенно ясно помню, как делали паркет.

Я любил сидеть на полу с столярами и следить, как они прилаживали дубовые дощечки, выстругивали их, намазывали жидким пахучим клеем и туго загоняли молотками в пазы.

Когда паркет кончили и натерли воском, он был такой скользкий, что по нем было страшно ходить. А когда он начал ссыхаться, то часто он громко стрелял, как из ружья, и если в комнате никого не было, то становилось жутко, и я убегал. В зале по стенам развесили старые портреты дедов. Они были немножко страшные, и я их сначала тоже боялся, но потом мы привыкли к ним, и одного из них, моего прадеда, Илью Андреевича Толстого, я даже полюбил, потому что говорили, что я на него похож.

Он жил в селе Глухие Поляны, тоже Тульской губернии.

  • Жизнь и смерть Льва Толстого. Архивные фото разных лет
  • Реферат на тему "Толстой и дети"
  • ВОСПОМИНАНИЯ

У него было очень добродушное, толстое лицо. Про него папа рассказывал по преданиям, что он посылал стирать белье в Голландию; для этого специально у него снаряжались подводы, которые возили это белье туда и обратно по нескольку раз в год. Вина у него были только французские, хрусталь - богемский. Он был страшный хлебосол, веселый и щедрый. Вся округа съезжалась к нему в гости, он всех закармливал и запаивал, и на своем веку прожил огромное состояние своей жены.

Это был тип старого графа Ростова из "Войны и мира", вероятно, еще более яркий, чем его описал отец. Рядом с ним висел портрет другого моего прадеда, князя Николая Сергеевича Волконского, отца моей бабки, с черными густыми бровями, в седом парике и красном кафтане.

Этот Волконский выстроил все постройки Ясной Поляны. Он был образцовый хозяин, умный и гордый, и пользовался громадным почетом среди всей округи. На другой стене, между дверьми, весь простенок занимает большой портрет слепого старика князя Горчакова, отца моей прабабки Пелагеи Николаевны Толстой, жены Ильи Андреевича. Он сидит у полукруглого столика с опущенными веками и около него, с двух сторон, лежат носовые платки, которыми он вытирал свои слезящиеся.

Рассказывали про него, что он был очень богат и очень скуп. Он любил считать деньги и целыми днями пересчитывал свои ассигнации. А когда ослеп, он заставлял одного из своих приближенных, которому одному только доверял, приносить к нему заветную шкатулку красного дерева, отпирал ее своим ключом и на ощупь снова и снова пересчитывал старые, мятые бумажки. А в это время доверенный его незаметно выкрадывал деньги и на их место клал газетную бумагу.

И старик перебирал эту бумагу тонкими трясущимися пальцами и думал, что он считает деньги. Дальше висят портреты монахини с четками, матери Горчакова, рожденной княжны Мордкиной годапотом жены Николая Сергеевича Волконского, рожденной княжны Трубецкой, и отца Волконского, того самого, который рассадил яснополянский парк, "пришпекты" и липовые аллеи. Внизу, под залой, рядом с передней, папа устроил себе кабинет. В стене он велел сделать полукруглую нишу и в ней поместил мраморный бюст своего любимого покойного брата Николая.

Этот бюст сделан за границей с маски, и папа говорил нам, что он очень похож, потому что его делал хороший скульптор по указаниям самого папа. У него доброе и немножко жалкое лицо. Волосы причесаны по-детски гладко, с пробором на боку, усов и бороды нет и весь он белый, чистый-чистый. Кабинет папа перегорожен пополам большими книжными шкафами, в которых много-много разных книг.

Чтобы шкафы не падали, они связаны между собой большими деревянными брусками, и между ними сделана тонкая березовая дверь, за которой папашин письменный стол и его полукруглое старинное кресло.

Один из этих брусков цел до сих пор. Мне и теперь было бы страшно на него смотреть, потому что я знаю, что папа одно время хотел на нем повеситься. Но об этом после, после На стенах оленьи рога, привезенные отцом с Кавказа, и одна оленья голова, набитая в виде чучела. На эти рога он вешает полотенце и шляпу. Тут же на стене висят портреты Диккенса, Шопенгауэра, Фета в молодости и известная группа писателей из кружка "Современника" года. На ней Тургенев, Островский, Гончаров, Григорович, Дружинин и отец, совсем еще молодой, без бороды, в офицерском мундире.

Утром папа выходит из спальни, которая наверху в углу дома, в халате и со сваленной в кучу нечесаной бородой, идет вниз одеваться. Потом он выходит из кабинета свежий, бодрый, в серой блузе и идет в залу пить кофе.

Мы в это время завтракаем. Когда гостей нет, он сидит в зале недолго, берет с собою стакан чаю и уходит к. А если есть гости или друзья, он начинает разговаривать, увлекается и никак не может уйти.

Заткнув одну руку за кожаный пояс, а в другой держа перед собой серебряный подстаканник с полным стаканом чая, он останавливается у дверей и часто подолгу, иногда по полчаса стоит на одном месте, не замечая, что чай его давно остыл, и все говорит, говорит, и почему-то как раз в эту минуту разговор делается особенно интересен и оживлен.

И все мы знаем это место на пороге и отлично знаем, что когда папа, с чаем в руках, решительно идет к двери, - значит, он сейчас остановится, чтобы сказать свое заключительное, последнее слово - и тут-то начнется самое интересное.

Наконец папа уходит заниматься. Мы разбегаемся зимой по классным комнатам, а летом в сад или на крокет, мама садится в зале шить что-нибудь для малышей или переписывает то, что она не успела кончить вчера ночью, и до трех-четырех часов в доме полная тишина. Потом папа выходит из кабинета и отправляется на прогулку. Иногда с ружьем и собакой, иногда верхом, а иногда и просто пешком в Казенную засеку.

В пять звонят в колокол, который висит на сломанном суку старого вяза против дома, мы бежим мыть руки и собираемся к обеду. Иногда папа запаздывает, и его поджидают. Он приходит немножко сконфуженный и извиняется перед мама, наливает себе неполную серебряную рюмку травнику и садится за стол.

Он очень голоден и ест жадно, все, что попадается под руку. Мама его останавливает, просит не наедаться одной кашей, потому что будут еще котлеты и зелень, - "у тебя опять печень заболит", но он не слушает ее и просит еще и еще, пока не наестся досыта. Потом он рассказывает впечатления своей прогулки, где он поднял выводок тетеревов, какие новые тропинки он разыскивал в засеке за "Кудеяровым колодцем", как молодая лошадь, которую он объезжал, стала понимать шенкель и повод, все это ярко и интересно, и время проходит весело и оживленно.

Я сижу рядом с папа и боюсь взять больше двух блинчиков. Зато варенья можно взять побольше, потому что его можно сейчас же закрыть другим блином и свернуть в трубку так, что будет незаметно. Только что я приготовил все, хочу есть, папа незаметно протягивает руку, отнимает тарелку и говорит: И я не знаю, что мне делать: Хорошо, что папа взглянул мне в глаза и засмеялся, - а то я бы разревелся.

После обеда папа опять уходит к себе читать какую-нибудь книгу, потом в восемь часов подают чай, и начинаются самые лучшие вечерние часы, когда все собираются в зале, большие разговаривают, читают вслух, играют на фортепьяно, а мы или слушаем больших, или затеваем что-нибудь свое, веселое, и с трепетом ждем, что вот-вот старинные английские часы на площадке лестницы щелкнут, засипят и звонко и медленно пробьют десять.

Она сидит в маленькой гостиной и переписывает. Прощаемся не спеша, ища какой-нибудь задержки, и идем вниз под своды. И обидно, что мы еще маленькие и должны уходить, - а большие могут сидеть и не ложиться, сколько хотят. Он шутит, потому что ему ничего не нужно, он уже большой и у него все есть, а мне так всего этого хочется! У него три ружья, кинжалы, собаки, верховая лошадь, он никогда не учится, а я еще долго буду маленький и буду спать в детской, в темноте, с Марией Афанасьевной, которая уже погасила сальную свечку и велит мне не ворочаться.

Лучше закроюсь с головой и засну. И не успеешь закрыть глаза и забыться, как уже утро - веселое и ясное. Потом побегу ловить бабочек в густой траве около "Чепыжа". Надо непременно поймать "Махаона". У Сережи есть один, а у меня. Потом буду учиться, но это ничего, об этом не надо думать, а потом опять завтрак, купанье, обед Как ярко горит солнце! Как громко поет под окном соловей!

Как много-много хорошего впереди Религия По своему рождению, по воспитанию и по манерам отец был настоящий аристократ. Несмотря на его рабочую блузу, которую он неизменно носил, несмотря на его полное пренебрежение ко всем предрассудкам барства, он барином был и барином он остался до самого конца своих дней.

Литературные критики любят видеть его автопортрет в Пьере Безухове и в Левине. Как он всегда раздражался, когда его спрашивали, правда Ли, что он в Левине описал себя! Он говорил, что тип создается писателем из целого ряда лиц, и поэтому он никогда не может и не должен быть портретом определенного человека.

Вот что по этому поводу он пишет еще в году одной барыне, в ответ на ее вопрос: Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить".

Если можно найти много характерных черт, напоминающих отца в Безухове и Левине, то насколько же еще ближе к нему подходят типы князя Андрея и особенно отца его, старого князя Болконского. Та же аристократическая гордость, почти спесь, та же внешняя суровость и та же трогательная застенчивость в проявлении нежности и любви.

За всю мою жизнь меня отец ни разу не приласкал. Это не значит, чтобы он меня не любил. Напротив, я знаю, что он любил меня, бывали периоды, когда мы были очень близки друг другу, но он никогда не выражал своей любви открытой прямой лаской и всегда как бы стыдился ее проявления. В нашем детстве всякие проявления нежности назывались "телячьими ласками".

Должен сказать, что к концу жизни отец стал значительно мягче. Он был нежен с моим младшим братом Ванечкой и был нежен с дочерьми, особенно с покойной сестрой моей Машей. Она как-то умела подойти к нему просто, как к любимому старику-отцу, она, бывало, ласкала и гладила его руку, и он принимал ее ласки так же просто и отвечал на. Но с нами, сыновьями, почему-то это не выходило. Взаимная любовь подразумевалась, но не выказывалась.

Бывало, в детстве ушибешься - не плачь, ноги озябли - слезай, беги за экипажем, живот болит - вот тебе квасу с солью - пройдет, - никогда не пожалеет, не поласкает. Если нужно сочувствие, нужно "пореветь", - бежишь к мама. Она и компрессик положит и приласкает и утешит. Позднее, когда отец становился стар и немощен, как иногда хотелось мне его приголубить, пригреть, как, бывало, делала сестра Маша, - но нет - я чувствовал, что это не выйдет естественно, и боялся.

Выше я упоминал о барстве и гордости отца. Боюсь быть неправильно понятым и хочу объяснить, что я под этим подразумеваю. Под словом "барство" я разумею известную утонченность манер, внешнюю опрятность и в особенности тонкое понимание чувства чести. Слово "барин" понемногу уходит в область истории. Его заменило слово "интеллигент", но во времена молодости моего отца и даже моей юности это слово выражало вполне определенное понятие и имело хорошее значение. Это было то, что так метко выражается пословицей: Бывало, лакей Сергей Петрович идет докладывать отцу: Сергей Петрович различал понятия "барин", "мужчина", "человек" по внешнему виду, я же употребил слово "барин" в приложении к отцу, понимая его в полном его объеме.

И гордость отца была тоже чисто барская - благородная. Много пришлось ему от этой гордости страдать. И в молодости, когда у него не хватало денег проигрывать в карты и равняться в кутежах с богачами-аристократами, и когда он пробивал себе литературную карьеру и вызывал на дуэль Тургенева, и когда жандармы производили обыск в Ясной Поляне и он, оскорбленный, чуть не уехал навсегда за границу, и когда в Москве генерал-губернатор князь Долгорукий прислал к нему своего адъютанта, требуя от него сведений о живущем в его доме сектанте Сютаеве, и когда ненавистники его упрекали в том, что он, проповедуя опростение, сам продолжает жить в роскоши в Ясной Поляне, и когда правительство и церковь осыпали его клеветами и называли безбожником Я же описываю отца таким, каким он был сорока пяти лет и вполне понятно, что тогда он не был таким, каким его теперь знает мир.

Я помню отца до того, как он начал писать "Анну Каренину", приблизительно таким, каким его написал Крамской.

В то время у него была недлинная борода, темные, немного вьющиеся к концам волосы и быстрые, очень уверенные движения. Он был очень силен и довольно ловок С детства он приучал нас к гимнастике, учил плавать, кататься на коньках и ездить верхом. И здесь часто проявлялась та же его суровость. Или, бывало, едем верхом. Отец переводит лошадь на крупную рысь. Я стараюсь за ним поспеть. Чувствую, что теряю равновесие. С каждым толчком рыси сбиваюсь все больше и. Еще несколько бесполезных судорожных движений - и я на земле.

И опять той же крупной рысью он едет дальше, как будто ничего и не произошло. Наше религиозное воспитание ничем не отличалось от обыкновенного религиозного воспитания детей того времени. Ни папа, ни мама в церковную религию особенно не верили, но и не отрицали ее, ездили в церковь и молились потому, что все так делали, и потому, что все учат детей религиозности, учили ей и.

Столпом православия в Ясной Поляне была тетушка Татьяна Александровна, во времена моего раннего детства уже дряхлая старушка, бывшая воспитательница отца. У нее в углу у окна стояли огромные старинные, почерневшие иконы, перед которыми всегда горела лампадка, и мы приходили в ее комнату с чувством мистического страха и уважения. Когда она умерла, нас водили к ней "прощаться". Ее гроб стоял углом перед этими иконами, и чувство мистического страха еще усилилось. Вслед за Татьяной Александровной в этой комнате жила другая тетушка, Пелагея Ильинична, тоже богомольная, и тоже горела у нее лампадка, и она тоже умерла там и лежала в гробу.

Позднее в этой комнате жили горничные, но чувство жуткости, связанное с этой комнатой, осталось у меня навсегда. Думая об этой комнате, я и сейчас представляю себе эти страшные иконы, покойниц и слышу удушливый запах ладана. По вечерам мама заставляла нас молиться и поминать всех нам близких людей, "папа, мама, братьев, сестер и всех православных христиан", и накануне праздников приезжали к нам священники и служили всенощную. Во время масленицы ели блины, а потом подавалась капуста, жаренные на пахучем постном масле картошки, и чай и кофе пили с миндальным молоком.

На страстной красили яйца и ночью, под светло Христово воскресение ездили в церковь. Это бывало очень торжественно и весело. Большей частью Пасха приходилась во время весенней распутицы. Иногда, когда Пасха бывала ранняя, ездили на санях - розвальнях. Снег уже наполовину растаял. Дорога, покрытая коричневым лошадиным навозом, выпятилась бугром. Местами проложен свежий следок сбоку дороги. Кое-где снег уже слинял, и полозья тащатся по грязи. В низинах стоит вода, и бегут ручьи.

У лошадей круто и коротко подвязаны хвосты. Темно, и от бессонной ночи пробирает дрожь. У церкви видны огоньки, и вокруг стоят пустые подводы. На паперти стоят нищие и слепые. Пробираемся сквозь толпу вперед к левой стороне церкви.

На клиросе уже стоит сосед Александр Николаевич Бибиков с сыном Николенькой. Мужики в поддевках на чистых холщовых рубахах, с причесанными и примазанными волосами, бабы и девки в красивых цветных платках, с бусами на шее. Пахнет воском, ладаном и дубленым полушубком. То и дело передаются к иконостасу свечи. Задний человек постукивает переднего тоненькой копеечной свечою по плечу: Этот берет свечу и также постукивает ею по плечу следующего и.

У всех в руках зажженные свечки. Начинается шествие вокруг церкви мимо старых заросших могил. Перед входом в церковь священник гнусавым голосом провозглашает: Наконец служба кончена, идем к священнику христосоваться, христосуемся между собой и с некоторыми мужиками и бабами и, счастливые, едем домой.

Лошади бегут домой веселее, вода и ручьи уже не страшны, и настроение такое радостное и торжественное, что забыты и усталость и сон, и только боимся, как бы мама не хватилась и не послала нас слишком скоро спать. А сколько впереди радости! Разговляться, катать яйца, христосоваться со всеми своими и целую неделю не учиться.

Понятие о Боге у меня всегда было очень смутное и путаное. Конечно, он, прежде всего, старый, с длинной, белой бородой, и очень сердитый. Я никогда не мог ему простить, как строго он обошелся с Адамом и Евой. За то, что они съели пополам одно яблочко с какого-то особенного дерева познания добра и зла, он выгнал их из рая и велел вечно страдать и работать в "поте лица".

По-моему, это было слишком жестоко. Потом потоп, когда он всех людей, кроме Ноя, утопил. Потом, как он велел Аврааму убить своего единственного сына. Хорошо, что он вовремя показал ему на агнца в кустах, а то бы это было ужасно. Я тоже не мог никогда понять, почему Бог так любил Соломона, который наделал столько гадостей и имел бесчисленное множество жен, жалко мне было и жены Лота, и бедной рабыни Агари, которая родила Аврааму прекрасного сына и которую он потом прогнал и сменил на старуху Сарру.

И чем больше я узнавал Священное писание, тем непонятнее оно для меня становилось. Сначала я старался верить и понимать, задавал разные вопросы мама, потом батюшке, который приезжал к нам давать уроки, но объяснения их меня не удовлетворяли, и я все больше и больше запутывался. Когда я наконец дошел до катехизиса Филарета идо церковного служения, я уже запутался окончательно.

Такие вещи я уже не старался понимать и только с тоской заучивал их наизусть. Не понимал я и "Символ веры", и "Св. Об Иисусе Христе у меня тоже были смутные впечатления. Он, сын старого Бога, родился, и Бог сделал с ним то, что чуть-чуть не сделал Авраам со своим сыном, - Он пожертвовал Его за грехи нас, людей.

Опять та же жестокость и бессердечность Бога, которую я не мог понять. И зачем нужна была эта жертва любимого сына? Неужели Бог, который все может, не мог устроить как-нибудь иначе? Очень важно было то, что Христос крестился у Иоанна Крестителя, еще важнее были его чудеса, а главное, конечно, было его воскресение, когда он восстал из гроба и опять поднялся на небо. Чему Христос учил - это не важно. Он ведь был сыном Бога, и у него со своим отцом были свои отношения - вроде того, как у нас с папа.

Никто не смеет относиться к папа так, как мы, его дети. Христос относился к Богу, как к отцу, а мы так относиться к Богу не смеем. Нас он накажет и после смерти пошлет в ад, где живут одни черти, и заставит нас лизать раскаленные сковородки и ходить по красным углям. Тут мое детское воображение непременно переносило меня в кухню, где у плиты висели огромные, черные сковороды, и я вспоминал, как Николай-повар доставал из-под плиты горящий уголек, подбрасывал его в руке несколько раз и от него закуривал свою самокрученую цигарку.

Меня всегда поражало, как он мог это делать, не обжигая рук, и меня это немножко утешало, - стало быть, угли не так уж страшны, но лизать сковороды - это, должно быть, ужасно! Анковский пирог Понятно, что, будучи сам воспитан в традициях старинного барства, отец пожелал и своим детям дать настоящее "барское" воспитание. Надо дать им знание наивозможно большего количества языков, надо дать им хорошие манеры, и надо, насколько возможно, охранить детей от всякого внешнего постороннего влияния.

Современные гимназии никуда не годятся, поэтому надо учить детей дома и дома же довести их до университета. Такова была воспитательная программа отца, которую он и провел с братом Сережей и сестрой Таней до конца, а со мной, к сожалению, лишь до пятого класса гимназии. Началу нашего учения положили папа и мама. Мама учила русскому и французскому, а папа учил меня арифметике, латинскому и греческому.

Та же разница, которая существовала во всем остальном, проявлялась и в уроках. С мама можно было иногда посматривать в окно, можно задавать посторонние вопросы, можно было делать стеклянные глаза и ничего не понимать, но с папа было не то, - с ним надо было напрягать все свои силы и не развлекаться ни минутки. Он учил прекрасно, ясно и интересно, но, как и в верховой езде, он шел крупной рысью все время, и надо было за ним успевать во что бы то ни. Вероятно, благодаря его разумному началу я, вообще плохой ученик, всегда шел по математике прекрасно и математику любил.

Между тем семья наша все росла. Появилась на свет Маша, потом Петя, Николенька, мама иногда перебаливала и сбивалась с ног от работы, и скоро родителям пришлось пригласить для нас гувернеров и гувернанток.

Первый наш гувернер был немец Федор Федорович Кауфман, довольно простой, примитивный и грубоватый человек Его приемы воспитания были чисто немецкие, с дисциплиной и наказаниями. Иногда, даже тайком от отца, он пускал в ход линейку и ставил меня и Сережу в угол на колени по целым часам. Он первый внушил мне отвращение к учению, отвращение, которое я впоследствии никогда побороть не.

Федор Федорович прожил у нас около трех лет, после него поступил к нам швейцарец m-r Rey, молодой, красномордый, вечно пивший вино, которое он держал у себя в комнате, и тоже грубый и тупой. Никогда не прощу я ему его наказания "Une page а copier, deux pages a copier" [Переписать одну страницу, переписать две страницы фр. Все воскресенье пропало, и все равно всего не перепишешь. А остальные братья и сестры бегают, играют в крокет, едут купаться, идут за грибами M-r Rey только укрепил семена, посеянные Федором Федоровичем, и уже окончательно сделал из меня ненавистника учения.

Кроме того, у сестер бывали француженки-гувернантки, и несколько лет у нас жили русские учителя, которые помогали Сереже готовиться к экзамену зрелости и учили также Таню, меня, Леву и Машу. Раз в неделю из Тулы приезжал учитель музыки А. Мичурин, и когда Таня подросла, к ней также приезжал учитель рисования.

Таким образом, у нас постепенно образовался целый домашний университет. Уроки были расписаны по часам, и в учебное время, то есть зимой, мы все, как в гимназии, весь день переходили с одного урока на. В промежутках между уроками мы ходили гулять, катались на коньках и с гор, бегали на лыжах и выдумывали разные игры в доме. Одной из главных забот родителей в те первые годы нашего воспитания было охранение нас от всякого внешнего постороннего влияния.

Весь мир разделялся на две части: Мы - особенные люди, и равных нам. Мы - это папа, мама, Кузминские, дядя Сережа Толстой и его дети, тетя Маша, некоторые редкие в то время гости - больше. Остальные все - это существа низшие, которые должны нам служить, должны работать, но от которых надо держаться подальше и особенно не брать с них примера.

Ковырять в носу может деревенский мальчишка, но не.

воспоминания детей и знакомых толстого

У них могут быть грязные руки и рваные панталоны, они могут грызть семечки и выплевывать шелуху на пол, они могут драться и ругаться, но для нас все это "shocking" [неприлично англ. Конечно, в этом грешила больше мама, но и папа также ревниво оберегал нас от обращения с деревенскими и немало способствовал тому барству и ни на чем не основанному самообожанию, которое такое воспитание в нас внедрило и от которого мне было очень трудно избавиться.

Чем больше давать детям игрушек, тем бессодержательнее становятся их игры. Купленные игрушки приучают к трафарету и убивают в детях изобретательность. Запас наших детских игрушек пополнялся раз в год, на елке. Большей частью на елку приезжали к нам Дьяковы - Дмитрий Алексеевич, друг юности отца и мой крестный отец, с взрослой уже дочерью Машей и гувернанткой Софешей.

Лучшие игрушки привозились ими. Елка была годовым торжеством. За месяц до Рождества мама ездила в Тулу и нривозила целый короб деревянных куколок, скелетиков, как мы их называли, и начиналось одевание этих скелетиков мама, нами и девочками. Для этого у нее в комнате целый год собираются остатки разных материй, обрезки лент, косячки бархата и ситца. Она торжественно приносит в залу большой черный узел, и все мы, сидя у круглого стола, с иголками в руках, сосредоточенно шьем разные юбочки, рубашечки, панталончики и шапочки, украшаем их золотыми галунами и лентами и радуемся, когда из голых деревяшек с глупыми раскрашенными лицами делаются нарядные красивые мальчики и девочки, и кажется даже, что, когда они одеты, их лица делаются умнее, и у каждого появляется свое, очень интересное выражение.

Куколки эти предназначались для раздачи деревенским детям, и их обыкновенно приготовлялось штук тридцать или сорок Затем начиналось золочение орехов и привязывание ленточек к разным картонажам, расписным пряникам, крымским яблокам и конфетам.

Своих подарков мы никто не знаем. В сочельник вечером приезжают священники и служат всенощную. В день Рождества мы с утра одеты по-праздничному, и в зале на месте обеденного стола стоит огромная густая елка, от которой на всю комнату приятно пахнет лесной хвоей. Обедаем торопясь, только бы поскорее кончить, и бежим в свои комнаты. В это время двери залы запираются, и "большие" убирают елку и раскладывают по столикам наши подарки. Волнение наше было такое, что мы уже не можем сидеть на месте, двадцать раз подбегаем к двери, спрашиваем - скоро ли готово, подсматриваем в ключевину, и время кажется длинным-длинным.

После обеда в передней толпилась куча деревенских ребят в полушубочках и кафтанчиках, бабы и несколько мужиков.

воспоминания детей и знакомых толстого

Пахло от них дубленым мехом и. Двери залы отпираются, в одну дверь втискивается толпа деревенских, в другую, из гостиной, вбегаем. Огромная елка до потолка блестит зажженными свечами и золотыми безделушками. Пахнет хвойным деревом и смолой. Вдоль стены наши столики с подарками: Огромная кукла, "закрывающая глаза", и если ее потянуть за два шнурочка с голубыми бисеринками на концах, которые у нее привязаны между ногами, она кричала "папа" и "мама".

Детская кухня, кастрюлечки, сковороды, тарелки и вилки, медведь на колесиках, качающий головой и мычащий, заводные машинки, разные всадники на лошадях, мышки, паровики и чего-чего только нам не даривали. У Сережи ружье, которое громко стреляет пробкой, и жестяные часы с цепочкой. В это время большие раздают деревенским детям скелетики, пряники, орехи и яблоки. Их впустили в другие двери, и они стоят кучей с правой стороны елки и на нашу сторону не переходят. Мне гостинцу не хватило".

Мы с гордостью хвалимся перед деревенскими ребятами своими подарками. Мы - особенные, и поэтому вполне естественным кажется, что у нас настоящие подарки, а у них только скелетики. Они должны быть счастливы и. О том, что они могли нам завидовать, и в голову не приходило. Иногда в это время с деревни приходили ряженые с гармоникой, и начиналась пляска, а раз даже папа сам нарядился поводырем и водил по зале медведя, - Николая-повара, одетого в вывернутую наизнанку енотовую шубу. Как мы, бывало, любили этих "Мишек", когда они заходили к нам в усадьбу.

Позднее правительство запретило водить медведей, и я всегда об этом жалел. Мама рассказывала, что в день моего рождения, в воскресенье всех святых 22 мая года, она утром ездила с папа к обедне, и, вернувшись домой, они застали на усадьбе поводыря с медведем, а к вечеру того же дня родился.

Не потому ли я всегда так любил медведей? Однако радость, доставленная новыми игрушками, никогда долго не продолжалась. Игрушки пробуждали в нас нехорошее чувство собственности и зависти и в конце концов быстро ломались и уничтожались. Кажется, единственная игрушка, которая продержалась у нас долго, это были солдатики, турецкие и русские, которых Дьяковы подарили мне и Сереже, и которыми мы играли целую зиму.

Мы выстраивали их полками по противоположным концам нашей большой залы и сами, лежа на полу на животах, катали картечины во вражеские армии и истребляли. Другая интересная игра, которую выдумала Таня, была "Ульверстон".

Это было, когда Таня прочла какой-то глупый переводной английский роман и решила этот роман разыграть "в театре" бумажными куколками. Всех героев романа мы вырезали ножницами из цветных картинок модного журнала. Мы вырезали эти фигурки величиной меньше вершка так, чтобы голова фигурки выходила из куска руки или шеи модной картинки, а туловище из части цветного рукава кофты и юбки.

Поэтому все фигурки были разного цвета и их легко было различать. Главную роль романа играл Ульверстон. Какие у него были приключения, я сейчас уже не помню, но главное место пьесы было то, где. Эти слова за него всегда говорила Таня с особенным чувством, и мы с замиранием сердца ожидали этих слов, и, конечно, сочувствовали безнадежной любви бедного Ульверстона. Раз застал нас за этой игрой папа. Мы лежали на животах в зале звездой вокруг нашего театра и передвигали фигурки.

Папа посмотрел, взял один из старых модных журналов и ушел в гостиную. Через несколько минут он вернулся и принес нам фигурку мальчика, которого он целиком вырезал из женской декольтированной груди и плеч.

Получилась фигурка вся розовая, телесного цвета, голая. Такой роли в романе не. Но мы, конечно, сейчас же выдумали Адольфику роль, развили ее, и скоро Адольфик сделался нашим любимым героем, даже лучше самого Ульверстона.

Детство - это ряд увлечений. Не знаю, так ли это с другими, но со мной это было, несомненно. Да и одно ли детство, не вся ли жизнь?

В этот период частыми гостями в доме Толстых были знаменитые деятели искусства и науки: Нередко бывали друзья молодости - Д. Каждое утро у яснополянского дома собирались крестьяне-просители. Появлялись посетители-крестьяне и другой категории, пришедшие часто издалека побеседовать с Л. Такое многообразие посетителей не случайно, оно было порождено условиями, сложившимися в общественной жизни России во второй половине XIX- н.

Бирюков так объяснял причины тяги сотен людей к Л. В этих людях жила потребность абсолютного, то есть религиозного критерия нравственности. И этой потребности глубоко и широко удовлетворял Л.

Одними из первых были рассказы о собаке Бульке, о ее преданности своему хозяину. В цикле рассказов о Бульке и Мильтоне: Когда хозяин бросил ему кусок мяса, лев кусок отдал собачке. На дворе стоял кувшин с водой, а в кувшине была вода только на дне.

Галке нельзя было достать. Она стала кидать в кувшин камушки и столько накидала, что вода стала выше и можно было пить. Сообразительность и находчивость галки легко запоминаются маленькими детьми. Не все знают, что произведения Льва Толстого для детей — это не только сказки, рассказы, но и басни, которые написаны в прозе. Муравей упал в воду и стал тонуть, голубка кинула ему туда веточку, по которой бедолага смог выбраться.

Как-то охотник расставил на голубку сеть, хотел уже захлопнуть ловушку, но тут на помощь птице пришел муравей. Он укусил охотника за ногу, тот охнул. В это время голубка выбралась из сети и улетела.

Заслуживают внимания и другие поучительные басни, которые придумал Лев Толстой. В баснях для детей: Поэтому ни одна сторона народной жизни не остается без внимания. Басни Толстого заслуживают определения типа: Толстой нередко обращался и к русскому былинному эпосу.

Сохраняя былинный ритм, он пересказал для детей несколько былин героического содержания, отражающих могущество, силу, патриотические чувства человека из народа: Однако первые рецензенты отмечали выдающиеся достоинства рассказов для детей, но осуждали методику обучения грамоте, предложенную Львом Николаевичем Толстым, и отмечали, что отдел арифметики был написан неудовлетворительно.

Труд был завершен в году. Рассказы-миниатюрыпростые по содержанию несколько строк, давали ребенку настоящую картинку. Кто хлебал из чашки? Кто ложился в мою постель и смял ее? Но девочка оказалась шустрой и избегает расплаты: Толстому важно было показать, что крестьянский ребенок в экстремальной ситуации смел, ловок, решителен. Отношение великого писателя к детям Л. Человечностьсочувствие, любовь к детям коренится в общих свойствах его личности и мировоззрения.

Им подали обед отдельно. Любуясь девочкой, Толстой подсел к ней и все время смешил. Когда подали компот, он засыпал Маку вопросами: Или нехороший, плохой компот?

Мака не успевала отвечать и только лепетала: Когда гости уезжали, Лев Николаевич заявил: Наклонился к Маке, поцеловал ее и спросил: Тогда сяду на велосипед и — чик, чик, чик — и приеду!

лето совсем пришло

Таким же милым и непосредственным бывал он в общении и с другими детьми. И всегда он им что-нибудь рассказывал. И чего только не рассказывал! И про себя, какой маленький был, и как в молодости на Кавказе жил, и про своих родителей и знакомых, и всевозможные истории, и басни, и сказки.

Сестра Льва. Отчаяние и раскаяние Марии Николаевны Толстой

Любили дети одну его особенную сказку — об огурцах. Он рассказывал её и тогда, когда был молодым, и стариком. В последний раз — когда ему шёл восемьдесят второй год. Лев Николаевич показывает, подняв указательные пальцы обеих рук, какой величины был огурчик.

Мальчик идет дальше и все встречает огурчики, огурцы и, наконец, огуречища. Он их все жевал и глотал, С последним, самым большим, едва-едва справился.